Эйсид Хаус - Страница 12


К оглавлению

12

Кристофер и Ричард были любовниками. Он с любовью говорил о Кристофере, радуясь тому, что теперь может называть его Крисом. Он рассказал про его амбиции, одержимости, мечты; их амбиции, одержимости и мечты. Нередко они подходили близко к тому, чтобы найти свою нишу; в Париже, Лагуна-Бич, Ибице или Гамбурге; они подходили близко, но никогда вплотную. И не как Евротрэш, а просто как люди, хотевшие нормально пожить.

СТОУК НЬЮИНГТОН БЛЮЗ

В последний раз я вмазался в туалете на пароме, потом побрел на палубу. Это было потрясающе; брызги в мое лицо, пронзительно кричащие чайки, преследующие судно. Волна пролонгированного прихода прокатила по моему телу. В ногах правды нет. Я схватился за поручень и блеванул едкой желчью в Северное Море. Какая-то женщина бросила на меня озабоченный взгляд. Я ответил ей благодарной улыбкой.

— Стараюсь обрести свои морские ноги, — закричал я и завалился на шезлонг, заказав черный кофе, пить который и не собирался.

С переправой все в порядке. Я смягчился и раздобрел. Просто сидел, храня молчание, вне всяких сомнений бессмысленный труп для всех остальных пассажиров, вовлеченный в многозначительный внутренний диалог с самим собой. Я проигрывал историю настоящего времени, определив себе добродетельную роль, оправдывая мелкие зверства, навязываемые другим, наряду с предоставлением им необходимого понимания и знания.

Меня начало ломать в поезде: Гарвич — Колчестер — Маркс Тай — Келведон — Челмсфорд — Шенфилд ЭТОТ ПОЕЗД НЕ ДОЛЖЕН ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ В ЕБАНОМ ШЕНФИЛДЕ — Ромфорд КАЖДЫЙ ДЮЙМ ПУТИ ОТДАВАЛСЯ ВО МНЕ НА ЭТОМ ПОЕЗДЕ (Что насчет Мэннингтри, куда подевался среди всех этих остановок чертов Мэннингтри?) ДО ЛОНДОНА Ливерпул Стрит. На метро можно попасть куда угодно, кроме Хакни. Слишком болотистое место. Я сошел на Бетнал Грин и запрыгнул на 253-й автобус, шедший к Лоуэр Клэптон Роуд. Проехал вниз по Хомертон Роуд и оказался в округе Кингсмид. Я надеялся, что Донован все еще сквотничает на третьем этаже. И также надеялся, что он не злится на меня из-за того инцидента в Стоквелле, все это уже бурьяном поросло, разумеется. Я пропиздовал мимо каких-то детей-убийц-домашних-животных-со-злобными-лицами, напылявших аэрозолью на стене стилизованные неразборчивые слоганы. Так же старо, как это гетто.

— Смотри сюда! Чертов джанки!

Должен ли я выебать этих детей до того или после того, как я убью их?

Впрочем, ничего подобного я не сделал. Неподходящее время.

Дон по-прежнему здесь. Эта укрепленная дверь. Теперь мне только надо волноваться, дома ли он, и если он дома, то пустит меня или нет. Я громко постучал.

— Кто там? — голос Энджи. Дон и Эндж. Я не удивлен; я всегда думал, что они кончат на одной игле и в одной постели.

— Открой, Эндж, твою мать. Это я, Юэн.

Ряд замков с щелчком повернулись и на меня уставилось лицо Эндж. Ее резкие черты стали заметнее, чем обычно, и подчеркнуто высечены, словно из мрамора, героином. Она дала мне пройти и заперла дверь.

— Дон дома?

— Не, вышел, недавно.

— Есть ширево?

Ее рот дернулся книзу, и ее темные глаза взирали на меня так же, как кошка смотрит на загнанную в угол мышь. Она размышляла, соврать ли ей, но, заметив мое отчаяние, решила не врать.

— Как было в "Даме? — она играла со мной, корова ебнутая.

— Мне нужна вмазка, Эндж.

Она достала немного продукта, помогла мне приготовить и пустить по вене. Приход выстрелил сквозь меня, сопровождаемый поднимающимся приливом тошноты. В ногах правды нет. Я блеванул на Daily Mirror. На первой странице красовался подмигивающий и поднимающий большие пальцы вверх Пол Гаскойн, в тракции и гипсовой повязке. Эта газета была восьмимесячной давности.

Эндж приготовила вмазку для себя, используя мою технику. Я не слишком обрадовался этому, но на самом деле не мог выдавить из себя ни слова. Я глядел на ее холодные, рыбьи глаза, врезанные в кристаллическую плоть. Ты мог разорвать себя на куски при виде ее носа, скул и подбородка.

Она села рядом со мной, но уставилась куда-то вперед вместо того, чтобы повернуть свое лицо ко мне. Она медленно, даже монотонно, затянула нескончаемую бодягу о своей жизни. Я ощущал себя, как джанки-священник на исповеди. Она сообщила мне, что ее изнасиловала орава подонков и из-за этого она чувствовала себя так скверно, что с тех пор села на иглу. Меня охватило ощущение дежа вю. Я был уверен, что она рассказывала мне это раньше.

— Больно, Юэн. Чертовски больно внутри. Продукт — единственная вещь, снимающая боль. И я ничего не могу с этим поделать. Я мертва внутри. Ты не можешь понять. Ни один мужчина не может понять. Они убили часть меня, Юэн. Лучшую часть. То, что ты видишь здесь, ничтожный призрак. И не имеет особого значения, что случится с этим долбанным призраком.

Она взяла шприц, поставила на контроль, дергаясь с оценивающим видом, пока продукт всасывался в ее клетки.

По крайней мере, приход заткнул ее. Что-то тревожное витало в воздухе, когда она говорила таким беспонтовым образом. Я поглядел на Mirror. Несколько мух пировало на Газзе.

— Урела насильники. Собери команду, они огребут пиздюлей, — решился я вставить хоть что-то.

Она посмотрела на меня, медленно покачала головой, и снова отвернулась.

— Нет, так не получится. Никто не обладает большими завязками, чем эти чуваки. Они постоянно проделывают это с женщинами. Один из них забуривается в клуб и выходит обратно с чиксой. Остальные ждут снаружи и просто ебут ее во все дыры так долго, как они хотят.

Мне показалось, что я подобрался ближе к пониманию того, какие ощущения должен испытывать человек, и что приходит ему на ум, когда десяток урелов на Клэпхэм Джанкшн дают прикурить его анальному отверстию.

12